В окне знакомом огонек

ЛУЧШИЕ ВРЕМЕНА – Огонек № 26 () от

в окне знакомом огонек

Ожидает его. Молча к дому знакомому. Подходил в тишине. Засветился приветливо. Огонек в том окне. Нежно встретила девушка. Молодого бойца. Вдалеке, / меж гулким морем и горою, / огни в знакомом городке, / как горсть и там уже зажегся огонек, или это солнце сверкнуло в чьем-то окне (Г. Желтое пятно замерло в окне напротив. Огонек постоял, а потом поплыл вправо-влево, вверх-вниз. «Сейчас на торфяных несомненно воин. Знакомое движение, так ратники из отряда Аскара придерживали меч за рукоять.

Фандорин на бегу оглянулся и увидел такое, что споткнулся и чуть не упал. В кустах неподвижно стояла черная фигура в длинном плаще. В лунном свете белело застывшее, странно знакомое лицо. Взвизгнув, вконец ошалевший Эраст Петрович перемахнул через ограду, метнулся вправо, влево откуда кэб-то приехал? Темно и жутко в убогой комнатке, что выходит единственным окном в голый, без единой травинки каменный двор. Там ненастно, там ветер и дождь, но по черно-серому, в рваных тучах небу рыщет луна.

Желтый луч через щель в шторах рубит конуренку надвое, рассекает до самой кровати, где мечется в холодном поту одолеваемый кошмаром Фандорин. Он полностью одет, обут и вооружен, только револьвер по-прежнему под подушкой. Отягощенная убийством совесть посылает бедному Эрасту Петровичу страшное видение. Над кроватью склонилась мертвая Амалия. Глаза ее полузакрыты, из-под век стекает капелька крови, в голой руке черная роза.

Меня запутали в сети, меня обманули и совратили. Единственный человек, которого я любила, меня предал. Ты совершил страшный грех, Эраст, ты убил красоту, а ведь красота — это чудо господне. Ты растоптал чудо господне. И зачем, за что? Кровавая капля срывается с ее щеки прямо на лоб измученному Фандорину, он вздрагивает от холода и открывает. Видит, что никакой Амалии, слава богу. Сон, всего лишь сон. Но на лоб снова капает что-то ледяное. Что это, в ужасе содрогнулся Эраст Петрович, окончательно просыпаясь, и услышал вой ветра, шум дождя, утробный рокот грома.

Успокойся, глупое сердце, затихни. Однако тут из-за двери тихо, но отчетливо донесся шелест: Это нечистая совесть, сказал себе Фандорин. Из-за нечистой совести у меня галлюцинации. Но здравая, рациональная мысль не избавила от гнусного, липкого страха, который так и лез через поры по всему телу.

в окне знакомом огонек

Зарница высветила голые, серые стены, и снова стало темно. А минуту спустя раздался негромкий стук в окно. Нет там, за окном, никакого дерева! Желтая щель меж занавесок погасла, посерела — видно, луна ушла за тучи, а в следующий миг там колыхнулось что-то темное, жуткое, неведомое. Что угодно, только не лежать так, чувствуя, как шевелятся корни волос. Только не сойти с ума. Эраст Петрович встал и на непослушных ногах двинулся к окну, не отводя глаз от страшного темного пятна. В то мгновение, когда он отдернул шторы, небо озарила вспышка молнии, и Фандорин увидел за стеклом, прямо перед собой, мертвенно-белое лицо с черными ямами глаз.

Мерцающая нездешним светом рука с растопыренными лучеобразными пальцами медленно провела по стеклу, и Эраст Петрович повел себя глупо, по-детски: Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое Постукивание в стекло прекратилось. Он оторвал лицо от подушки, осторожно покосился в сторону окна, но ничего ужасного не увидел — ночь, дождь, частые вспышки зарниц. К счастью, вспомнились Эрасту Петровичу наставления индийского брамина Чандры Джонсона, учившего правильно дышать и правильно жить.

Оно поддержит тебя в трудные минуты бытия, в нем обретешь ты спасение, успокоение и просветление. Вдыхая жизненную силу прану, не спеши выдохнуть ее обратно, задержи ее в своих легких. Чем дольше и размеренней твое дыхание, тем больше в тебе жизненной силы. Ну, до просветления Эрасту Петровичу было пока далеко, но благодаря ежеутренним упражнениям он уже научился задерживать дыхание до ста секунд.

К этому верному средству прибег он и. И помогло — стук сердца понемногу выровнялся, ужас отступил. На счете сто Фандорин шумно выдохнул, успокоенный победой духа над суеверием. И тогда раздался звук, от которого громко заклацали зубы. Кто-то скребся в дверь. Ну уж это слишком, из последних остатков гордости возмутился Фандорин. Сейчас открою дверь и проснусь. Или увижу, что это не сон. Он в два прыжка достиг двери, отдернул засов и рванул створку на. На этом его отчаянный порыв иссяк.

На пороге стояла Амалия. Она была в белом кружевном пеньюаре, как тогда, только волосы спутались от дождя, а на груди расплылось кровавое пятно. Страшнее всего было ее сияющее нездешним светом лицо с остановившимися, потухшими глазами. Белая, вспыхивающая искорками рука протянулась к лицу Эраста Петровича и коснулась его щеки — совсем как давеча, но только исходил от пальцев такой ледяной холод, что несчастный, сходящий с ума Фандорин попятился.

Я за него душу продала. Он допятился до кресла, в недрах которого таился похищенный портфель, плюхнулся на сиденье и для верности еще обхватил его руками. Привидение подошло к столу. Чиркнув спичкой, зажгло свечу и вдруг звонко крикнуло: В комнату ворвались двое — высоченный, головой до притолоки Морбид и еще один маленький, юркий. Вконец запутавшийся Фандорин даже не шелохнулся, когда дворецкий приставил к его горлу нож, а второй ловко обшарил бока и нашел за голенищем дерринджер.

Все это время Амалия стояла у окна, вытирая платком лицо и руки. И, главное, весь маскарад был ни к чему. У него даже не хватило мозгов спрятать портфель как следует. Джон, поищите в кресле. На Фандорина она не смотрела, словно он внезапно превратился в неодушевленный предмет.

Морбид легко выдернул Эраста Петровича из кресла, все так же прижимая к его горлу клинок, а юркий сунул руку в сиденье и извлек оттуда синий портфель. Франц, принесите плащ, я вся продрогла. Рад, что моя пуля пролетела мимо. Как же, такой талант пропал бы Юркий коротышка — вот кто за гостиницей следил, а вовсе не Зуров — достал из кармана моток тонкой веревки и туго прикрутил руки пленника к бокам.

Потом схватил Фандорина двумя пальцами за нос, и когда задыхающийся Эраст Петрович разинул рот, сунул туда каучуковую грушу. Он выскочил в коридор и очень быстро вернулся. Последнее, что видел Эраст Петрович перед тем, как ему на плечи, до самых колен, натянули грубую мешковину, — была бесстрастная, абсолютно каменная физиономия Джона Морбида.

Жаль, конечно, что белый свет показал Эрасту Петровичу на прощание именно этот, не самый чарующий свой лик, однако в пыльной темноте мешка оказалось еще хуже. Два раза он споткнулся, на пороге гостиницы чуть не упал, но лапища Джона вовремя ухватила его за плечо. Пахло дождем, пофыркивали лошади. А тут поджидало бедного юношу еще одно потрясение, хотя, казалось бы, после всего перенесенного какие еще могли быть потрясения?

Потолкуем о том о сем, да и посуше мне будет, сами видите, вымок. А Патрик ваш пускай в мои дрожечки сядет да за нами едет. Сильные руки подхватили пленника и усадили на сиденье. Слева взгромоздился тяжелый Морбид, справа легкий Франц, хлопнул кнут, и Эраста Петровича откинуло.

Там поглубже и течение опять. К шестому так к шестому. Итак, дальнейшая судьба Эраста Петровича представлялась достаточно ясно. Отвезут его к какому-нибудь глухому причалу, привяжут камень и отправят на дно Темзы, гнить среди ржавых якорных цепей и бутылочных осколков. Исчезнет бесследно титулярный советник Фандорин, ибо получится, что не видела его ни одна живая душа после парижского военного агента.

Поймет Иван Францевич, что оступился где-то его питомец, а правды так никогда и не узнает. И невдомек им там, в Москве и Питере, что завелась у них в секретной службе подлая гадина.

Джон ДОС Пассос

Вот кого изобличить. А может, еще и изобличим. Даже будучи связанным и засунутым в длинный, пыльный мешок, Эраст Петрович чувствовал себя несравненно лучше, чем двадцатью минутами ранее, когда в окно таращился фосфоресцирующий призрак и от ужаса парализовало рассудок. Дело в том, что имелся у пленника шанс на спасение. Ловок Франц, а правый рукав прощупать не догадался. В том рукаве стилет, на него и надежда.

Если б изловчиться, да пальцами до рукоятки достать Ох, непросто это, когда рука к бедру прикручена. Сколько до него ехать, до этого шестого пирса? Человек в мешке еще с минуту подергался, потом глухо и коротко гукнул и затих, видимо, смирившись с судьбой проклятый стилет, перед тем как вытащиться, больно обрезал запястье.

Нам еще назад возвращаться. Они подхватили перекрученный веревкой сверток и понесли его к дощатому лодочному причалу, стрелой нависшему над черной водой.

Эраст Петрович услышал скрип досок под ногами, плеск реки. Чуть только воды Темзы сомкнутся над головой, полоснуть клинком по путам, взрезать мешковину и тихонечко вынырнуть под причалом. Отсидеться, пока эти не уйдут, и все — спасение, жизнь, свобода. И так легко и гладко это представилось, что внутренний голос вдруг шепнул Фандорину: Увы, накаркал внутренний голос, накликал беду. Пакость и в самом деле не замедлила нарисоваться — да не со стороны кошмарного мистера Морбида, а по инициативе добродушного Франца.

Ты бы хотел быть на его месте? Захлебнуться в тухлой, поганой жиже — бр-р-р. Я такого никому не пожелаю.

Борис АКУНИН

Чик — и готово, а? Точно так же интерес Ленина к открытиям Павлова уберег последнего от преследований. Я помню, что выглядел Чуковский, высокий, седой, интеллигентный, как европейский писатель прошлого столетия.

Он с тоской вспоминал европейские водные курорты, Карлсбад, Висбаден, Канн. Его за границу больше не выпускали. Он намекнул, что ему бояться нечего, но у них много способов добраться до человека. Его дочь, пусть и не посадили в тюрьму, но отправили в ссылку. Он тревожился из-за своего младшего сына. Сердце щемило не от сказанного им, а от того, о чем он умолчал.

в окне знакомом огонек

А вот ночной поезд в Москву повез меня в неизвестную страну. Все время шел дождь. Выглянув утром в окно, я увидел лишь ели да березы, кутающиеся в туман. Народу в вагоне было битком, но поездки на поезде в незнакомой стране всегда приносили массу новых впечатлений.

Туристов в те дни не. Очень серьезная молодая женщина из Наркомата иностранных дел устроила меня в старом московском отеле. И первым американцем, с которым я столкнулся, стал Айви Ли. Что делал в Москве человек, всю жизнь проработавший на старого Джона Д. Рокфеллера, я так и не узнал. По-английски поговорить ему было не с кем, вот он и обрушил на меня водопад историй из своей молодости.

Стихли залпы последние

Он родился на юге. Чувства юмора я у него не обнаружил, но не мог не восхититься его преданностью выбранной профессии. Когда он ушел, я пожалел о том, что нам пришлось расстаться. Скоро дел у меня было больше, чем в Нью-Йорке.

Каждый вечер я ходил в театр. Я составил длиннющий список людей, с которыми хотел повидаться. По утрам я изучал русский. От попыток запомнить русские поговорки голова начинала раскалываться. Москвичи произвели на меня неизгладимое впечатление. Я полагал себя достаточно энергичным человеком, но эти люди могли дать мне сто очков форы.

в окне знакомом огонек

Они ели больше, пили больше, говорили больше, читали больше, ложились позже, вставали раньше, чем. Любопытство этих мужчин и женщин не знало пределов. Станиславского в Москве не было, но очень милая молодая женщина, которая играла маленькие роли в Художественном театре, позаботилась о том, чтобы я посмотрел все пьесы, которые мне хотелось увидеть, и даже переводила на английский наиболее важные диалоги.

Хотя она и говорила, что большинство новых пьес такие плохие, что оно и к лучшему, если я не пойму ни слова, я нашел игру актеров великолепной, а декорации потрясающими. Балет показался мне устаревшим и скучным. Чеховские пьесы по-прежнему шли в Художественном театре в том виде, как их задумывали Станиславский и Чехов. От моей подруги-актрисы я многое узнал о жизни тех, кто работал в русском театре.

Как и Стенич, она испытывала ностальгию по временам военного коммунизма. Хотя актеры, как и ученые, были у Советской власти на особом счету, артисты Художественного театра едва не умирали с голоду. Она и представить себе не могла, что картофель может оказаться таким вкусным, если есть, кроме него, нечего и он запечен в костре.

в окне знакомом огонек

Шагая после спектакля к моему отелю, мы часто проходили мимо стендов с пропагандистскими материалами и неизменным портретом Сталина посередине. Если она чувствовала, что никто ее не видит, то сжимала маленький кулачок и угрожающе трясла им перед портретом. Кинорежиссеры демонстрировали большую открытость. С Пудовкиным можно было говорить о чем угодно. Эти люди разительно отличались от новой поросли американских киношников, с которыми мне довелось встречаться.

Эрудированные, впитывающие в себя все новое, ищущие неординарные подходы. У Эйзенштейна была особая, резкая манера разговора. Мы соглашались в важности монтажа. Возможно, он уже начинал проникаться собственным величием, им восторгались на все лады, но мне редко приходилось встречаться с таким блестящим аналитиком.

Если б он увлекся математикой, то пропустил бы азы и сразу начал с дифференциального исчисления. Какое-то время он провел в Японии, немного выучил язык, разбирался в японском искусстве и литературе. Именно Эйзенштейн уговорил меня пойти на спектакль театра Кабуки, который впервые гастролировал в Москве. Народ на спектакли просто ломился, и, чтобы достать билет, моим друзьям пришлось действовать по партийным каналам, напомнить кому следует о моей роли в борьбе за спасение Сакко и Ванцетти.

Зрелище было преотличное, но еще большее впечатление произвела на меня удивительно точная реакция москвичей на перипетии японской пьесы. Он как гора возвышался над хрупкими дрожками и маленькой лошадкой.

Почему-то он решил, что я — немец.

в окне знакомом огонек

И на элементарном ломаном немецком сумел объяснить мне, что все ужасно. Каждый босоногий голодранец в деревне думает, что он — ровня любому порядочному человеку. И России необходим Гинденбург, который каждому укажет его место. На такое способен только Сталин.

За все мое летнее путешествие извозчик оказался единственным, кто упомянул вслух имя Сталина. Он доставил меня к сходням речного парохода. Я оглядывал его со все нарастающей тревогой. Лопастное колесо на корме словно сошло с репродукций Карье и Ивса. Хорсли Гантт рассказал о своих прошлогодних приключениях на Волге. Возвращаясь в Ленинград, в Астрахани он понял, что с деньгами туго.

То есть на проезд хватало, а вот на еду уже ничего не оставалось. Он решил инвестировать жалкие рубли, оставшиеся после покупки билета, в арбузы, которыми и забил каюту до потолка. Но в Волге резко упал уровень воды, как обычно случается в конце лета. Пароход то и дело садился на мель. Они поднимались вверх по течению все медленнее и медленнее.

Дорога до Ярославля заняла четырнадцать дней. С тех пор он смотреть не мог на арбузы. У меня подобных трудностей не возникло. Пять дней вниз по Волге прошли даже очень. Мне предоставили каюту на верхней палубе. По утрам подавали прекрасный завтрак: Обедали и ужинали, в основном, кашами и капустой, не самой плохой пищей.

В городе, где родился Ленин, с обрыва из красной глины Волга очень напоминала Миссисипи. Я наткнулся на поляка, который служил помощником капитана на торговом корабле. Сам корабль стоял на якоре далеко от берега. Поляк провел в Англии шесть месяцев, и ему хотелось попрактиковаться в английском.

Он купил нам бутылку водки в грязной закусочной, где хозяйничал очень мрачный татарин, жужжали мухи и воняло тухлым мясом. Поляк тут же объявил, что он на грани самоубийства: Представьте себе судьбу новенького парохода, плавающего по Каспию. Это не море, это проклятое болото, заполненное проклятым илом. Оно воняет, как проклятое слабительное. Северная часть такая мелкая, что там нет портов. Какой смысл поддерживать корабль в идеальном состоянии, если он никогда не заходит в порт?

Корабли гнили и ржавели, то же самое происходило и с командами. Проклятое Каспийское море — одна из ошибок природы. Водки в бутылке оставалось все меньше. Поляк хватал себя за волосы и энергично мотал головой из стороны в сторону.

Не будь он красным, он бы вернулся в Польшу. Он был не коммунистом, а красным и мечтал о великом Красном торговом флоте. Он гнил и ржавел на проклятом Каспийском море. Как он мог стать великим штурманом, плавая по морю, из которого нельзя выплыть? Татарин закрывал свое заведение. Когда мы расставались с поляком, он бормотал, что, возможно, покончит с собой в эту проклятую ночь, но сначала он должен пропустить еще один проклятый стакан водки.

Фадеев и его жена приютили меня в своей большой квартире. Фадеев, молодой еще человек с короткой стрижкой и приятными манерами, показался бы своим на Диком Западе. Приехал он с Востока — из Сибири. Он написал пользовавшийся успехом роман и восторгался режимом.

Его жена занимала высокий пост в ГПУ. Шустрая комсомолка работала у них прислугой. Жили они просто, но хорошо. Квартира находилась неподалеку от казарм Красной армии. Каждое утро меня будила песня: В те дни русские солдаты всегда пели на марше.

Друзья Фадеева свободно говорили на любые темы. Никто не боялся доноса в ГПУ. ГПУ находилось прямо. Должен сказать, что Фадеев мне понравился. После моего отъезда из России он стал одним из ярых сторонников сталинизма в литературном мире. Когда Хрущев разоблачил монстра и вышвырнул его тело из усыпальницы Ленина, Фадеев покончил с.

Я наслаждался этими осенними неделями в Москве. Дождь и слякоть перешли в снег. Я не замерзал благодаря нескольким комплектам великолепного теплого нижнего белья, которые достались мне по наследству от американской экспедиции, организованной Музеем истории природы, вернувшейся домой после охоты на сибирских тигров. Я часто виделся с Сергеем Алымовым и его женой Машей.

Алымов, отличный парень, жил в Австралии и прославился песнями, которые стали очень популярными в Красной армии.